Хлеб по талонам и крабы Сахалина: воспоминания Татьяны Степановны Навошиной

Моя бабушка, Навошина Татьяна Степановна, в девичестве Гвоздик, родилась в Новосибирске 24 февраля 1954 года. Она была вторым, младшим ребенком в семье. Её мама – Мария Матвеевна – трудилась машинистом крана в цеху горячего проката. Работа каторжная, в неимоверном жару, а механизм возвышался, будто четырёхэтажный дом. Отец – Степан Степанович – тоже работал на заводе имени Кузьмина, но уже мастером цеха. Время и обстановка в стране тогда были уже не столь суровыми, как в послевоенные годы. Минуло девять лет, и жить стало несравненно легче.

О своём детстве бабушка отзывается так: «Все продукты были по талонам, их выдавали на каждого члена семьи. Ярче всего в памяти отпечатались очереди за хлебом. В нашем доме всю мою юность находился отличный хлебный магазин, и вереница людей тянулась от самых его дверей далеко за почту. Обычным людям полагался лишь серый хлеб, а белый выдавали только больным диабетом. Дефицит длился года два-три, но это навсегда врезалось в память: как стояли по полдня, записывались по номерам, чтобы сохранить место, как ссорились люди, если кто-то отлучался по делам, а потом возвращался. Основной едой была в то время была тюря – хлеб с молоком. В том магазине, помню как сейчас, за семь копеек продавалась булочка из ржаной муки – узкая, длинная, с изюмом. Таких вкусных я больше не встречала никогда. Никаких изысков у нас не водилось, питались просто, как и все вокруг: жареная картошка или отварные макароны. А если на столе вдруг появлялась баночка консервов – это становилось настоящим праздником. Её делили на всех, и родители всегда старались отдать свой кусочек детям. В общем, всё это сейчас кажется невероятным, нынешнему поколению такого не понять.

Были, конечно, и светлые моменты, когда мама готовила что-то особое, наверное, поэтому они и запомнились на всю жизнь. Молоко к нам привозили разливное, деревенское, как в старых фильмах. Молочница обслуживала несколько домов, привозила на тележке огромные бидоны, заходила в каждый подъезд и выкрикивала: “Молоко, кому молока?” А мы ждали, чтобы не пропустить, как наказывала мама. Ещё запомнился один случай: как-то раз брат на улице нарвал ранеток-дичек (тогда вокруг домов росло много яблонь), и Вася сварил из них компот. Первое, что я сделала, когда мама вернулась с работы, – похвасталась, какой вкусный компот приготовил брат. Для нас это была настоящая диковинка, мы такого раньше не пробовали».

Училась моя бабушка в школе № 27 с 1961 по 1971 год. Интересно, что эту же школу впоследствии окончили следующие два поколения нашей семьи: моя мама с братом и я. Именно там бабушка встретила свою первую любовь – Навошина Александра Николаевича, за которого вышла замуж 7 сентября 1974 года.

С первой попытки поступить в институт у неё не вышло. Конкурс в то время был огромным – около десяти человек на место, а вне очереди зачисляли приезжих из села и отслуживших в армии. Год она проработала на заводе, но уже в 1972-м была зачислена в Новосибирский государственный медицинский институт на специальность «Лечебное дело».

Воспоминания об учёбе остались не самыми радужными. Несколько раз пришлось брать академический отпуск из-за рождения дочери, а из-за переезда один год она провела во Владивостоке. Из-за этого обучение растянулось, и диплом она получила лишь в 1980 году, восстановившись в Новосибирске и дважды отучившись на третьем курсе.

«Учёба давалась урывками, постоянно прерываясь отъездами к мужу. Я много летала, почти как стюардесса. Улечу, казалось бы, на неделю-две, а задерживалась на месяцы. Перелёты для меня были бесплатными – жена военнослужащего. Потому, наверное, и казалась учёба такой тяжёлой. Совсем другое дело, когда ты в группе, наравне со всеми, и когда ты одна: тут и внимание усиленное, и расспросы постоянные. В общем, тот период – это была сплошная учёба. Но на первом месте для меня всегда оставались дочь и муж».

Хоть и проучилась моя бабушка во Владивостоке всего год в 1974-м, сохранила самые тёплые воспоминания о местных жителях. По её словам, нигде больше она не встречала такого радушия, приветливости и внимания.

Но сам переезд не обошёлся без приключений. «Тогда мой муж окончил Тихоокеанское высшее военно-морское училище имени С. О. Макарова. Только приехали, а у хозяйки квартиры, которую мы собирались снимать, умер отец, и ночевать нам было негде. Пошли в училище, Саша договорился с ребятами, чтобы те в комнате не расхаживали в чём мать родила. Мы заперлись там и переночевали. Потом нас, правда, начальник застукал, но всё обошлось – все понимали нашу безвыходность. Затем снова отправились к хозяйке, и она всё- таки сдала комнату, хотя и была не в восторге. Так мы провели вторую ночь в помещении, откуда только что вынесли покойника. Запах в той комнате запомнился на всю жизнь. Раньше было такое: дверь снимали, ставили на табуретки, а сверху – гроб. Под табуретки сыпали известь, чтобы впитывала запах. Хозяйка запретила всё это убирать. Как такое забыть? А я панически боялась покойников. Спали мы на крошечном диванчике; я вжалась в стенку, вцепилась в Сашу и шептала: “Только не засыпай”. Вечерами, после института, я ходила в кино, сидела в библиотеке, бродила где-то, ждала мужа на лавочке у дома. Помню – январь, метель, лютый холод, я коченею, как сосулька, а одна в ту комнату зайти не могу.

Поиски нового жилья тоже были испытанием. С хозяйкой жить стало невозможно, она напрямую требовала, чтобы мы выезжали. Мы обходили зимой частный сектор, искали себе угол. Но видно было, что я беременна, и нас никто не пускал. Ходили-ходили и нашли на самой окраине, в богом забытом месте, полуразрушенную лачугу. Одноэтажная развалюха, от забора торчала одна калитка. Внутри – две крошечные комнатки, в одной уже жила пара. Наша была совершенно пустой, спали на полу, и я по ночам плакала. Саша с приятелями притащили доски и сколотили топчан. На него складывали всё, что было из одежды, так и спали. Топчан, наши чемоданы да гвозди в стене для вешалок – вот и всё наше имущество. Когда родилась дочь, денег не было ни на кроватку, ни на коляску. Саша нашёл деревянный ящик, мы его вымыли, поставили на табурет, застелили пелёнкой, и вот в нём целый месяц жила твоя мама».

Позже дедушка окончил училище, и они поехали в Новосибирск к родителям бабушки в отпуск. Те подарили коляску, куда наконец переселилась моя мама из своего ящика. Спустя время дедушка уехал по службе, а бабушка вскоре получила телеграмму с острова Русский (это район Владивостока): «Приезжай, мне дали квартиру».

Добраться до острова оказалось отдельным испытанием. Прилетев во Владивосток, она обнаружила, что её никто не встречает, а она одна с месячным ребёнком на руках. Пришлось идти к военному коменданту, чтобы вызвать мужа. Оказалось, телеграмма о ее приезде до него просто не дошла. И вот они втроём отправились на остров. По словам бабушки, это был один из самых ярких, но далеко не самых приятных эпизодов в её жизни.

Первое впечатление от «квартиры», как её величаво именовал дедушка, оказалось удручающим. «Это была похожая на тюремную камера: длинная, с пола до потолка выкрашенная тёмно-синей масляной краской, как в каком-то общественном туалете. Напротив двери – окно, и всё. Я переступила порог и вижу, как сейчас: в левом углу стоит чемодан, а на нём – гладильная доска. Она потом с нами весь Союз объездила. Её по нашей нищете подарили Сашины сокурсники: смастерили сами из простой доски, обтянутой шинельным сукном. Это была вся наша мебель. Сначала сидели на полу, даже стульев не было. За тем чемоданом мы и ели, и я на нём же пеленала ребёнка, кормила его – всё со слезами. Первой нашей покупкой на Русском острове стало кресло. В магазин внизу завезли два, но оба нам были не по карману. Долго уговаривали продать нам одно. Оно стоило, как сейчас помню, 35 рублей».

Русский остров сегодня – элитное место, куда стремятся даже иностранцы. А тогда это был забытый богом уголок, строго охраняемая военная база. Из Владивостока туда ходил катер, пропускали только военных и членов их семей после тройной проверки документов.

«Чтобы попасть к жилым домам, надо было двадцать минут идти по деревянному настилу через лес. Там было всего два дома ещё довоенной постройки, ужасные, похожие на сараи, барачного типа: длинные коридоры с комнатами по бокам. Кухня – одна на двенадцать семей, у каждого свой уголок. Пока мужья служили, у жён был свой быт, своё расписание дежурств. Дети у всех были маленькие, и не с кем оставить ребёнка, когда подходит твоя очередь. Никому не было дела, плачет твой малыш или нет. Сердце разрывается, а ты ничего не можешь поделать. Каждый день нужно было отдраивать этот огромный коридор, туалет и кухню. Воду давали два раза в сутки по часу. Все занимали очередь и запасали во всё что можно: баки, вёдра.

Зимой выбраться с острова было невозможно – всё замерзало. Раз в неделю ходил паром с продуктами, но не в нашу бухту (наша называлась “Бухта Парис”), а в соседнюю – “Аякс”. До неё надо было топать пешком больше часа по снегу. Записывались заранее, что кому нужно. В первую очередь требовались детские смеси и молоко. Стоишь в очереди в магазин, слышишь, как дочка плачет, а уйти не можешь – женщины вокруг злые, у всех свои заботы. Жили очень бедно, если не сказать – в нищете. Холодильника не было, молоко замораживали зимой и держали за окном в сетке. Достанешь кусок – и кашу варишь. Зимой канализация промерзала насквозь, справляли нужду где придётся. Когда по телевизору показывают блокадный Ленинград, я сразу вспоминаю Русский остров. Мужчин мы почти не видели: они работали в доке на ремонте».

Из приятных воспоминаний остались летние прогулки по лесам острова. В тёплое время года сюда слетались тучи больших белых бабочек, облепляя кусты так, что издали и не поймёшь, что за чудо такое. Ещё бабушка рассказывала забавную историю: игрушек тогда не было, и она ловила для моей мамы на берегу маленьких крабов. Их там было целое море. Они бегали бочком в разные стороны, вращая глазками, что её невероятно веселило.

Какое-то время Татьяне довелось пожить в военном городке на Камчатке, славящейся своими сопками и вулканами. Извержение одного из них ей даже посчастливилось увидеть. Семья получила комнату в трёхкомнатной квартире на три семьи, а прямо из окна была видна знаменитая скала «Три брата», торчащая из моря. Но больше всего запомнилась Паратунка – комплекс горячих источников недалеко от Петропавловска-Камчатского. Там она купалась зимой прямо под падающим снегом, глядя на Авачинский вулкан.

Следующей остановкой стал Ленинград – время удивительных открытий. Бабушку глубоко поразили люди, пережившие блокаду. Одна такая старушка сдавала им комнату. «Когда она рассказывала свои истории, по коже бежали мурашки. Не передать словами, сколько горя ей пришлось пережить, словно все чувства в душе вымерли. Она говорила, как её сын во время блокады пошёл за хлебом и, возвращаясь, прямо у подъезда попал под снаряд. Его разорвало на части у неё на глазах. Впервые я увидела там, как жили люди в старину: у неё был тяжеленный чугунный утюг, который нужно было раскалять на плите, а потом гладить. Такого я больше нигде не встречала».

В Ленинграде бабушка впервые попала в 3D-кинотеатр. Это был 1980 год, и тогда это казалось невероятным чудом. Она вспоминает, какое потрясающее чувство было – сидеть в очках и ощущать себя внутри фильма, словно попала в инопланетную реальность. Много раз они  ходили в Эрмитаж, проводя там целые дни, были в Петергофе на празднике закрытия фонтанов: «Было впечатление, будто из-под земли бьёт не вода, а жидкое золото».

В 1980 году дедушку перевели на Сахалин, и семья снова отправилась в путь. Осели они в городе Корсакове. «На Сахалине у меня была лучшая работа за всю жизнь. Я была врачом приписного участка – это как участковый терапевт в деревне. Приём я вела в поликлинике, а раз в неделю были плановые выезды по тринадцати сёлам. Летом после работы заезжали на ближайшую речку – рыбы было столько, что воды не видно. Ловили руками или сачком, тут же чистили и варили уху. Как-то раз видели медведя – стоял у самой дороги. А ещё лежбища моржей, совсем рядом, метрах в десяти.

В Корсакове у нас появилась первая по-настоящему хорошая квартира. До того жили то в служебных, то с подселением, вся мебель была казённая. А тут дали отдельную двухкомнатную в новом доме с лоджией, из окна открывался вид на океан. В квартире стоял «титан» на дровах. Горячей воды на Сахалине никогда не было, все с этим мирились, но мне удалось достать талон, и я смогла купить электрический бойлер. Жили мы тогда просто роскошно. На лоджии стояла бочка, полная красной рыбы. Холодильник был забит так, что банку красной икры поставить было некуда. Однажды подарили три трёхлитровых банки икры-пятиминутки. Девать её было некуда, и я задвинула её под кровать в комнате дочки. Потом совсем забыла о ней. Когда стала убираться, обнаружила и поняла, что она испортилась. Мы с дочкой пошли в туалет, и я сказала ей: “Это исторический момент. Бери сама и выливай – запомнишь на всю жизнь”. И она вылила девять литров красной икры в унитаз». Икры и рыбы было в избытке потому, что скотоводы – пациенты бабушки – на лето уезжали жить со стадами на пастбища. А там, вокруг реки, они попутно ловили рыбу и добывали икру, которыми потом щедро задаривали Татьяну.

На главной улице стоял корейский магазин, и бабушка вспоминает: «На грузовиках привозили крабов. Возле магазина отстёгивали кузов, и целая гора ещё полуживых крабов вываливалась на землю. Чтобы они не разбежались, ставили перегородку и продавали прямо на улице. Подходи и выбирай любого. Мы брали краба за клешню, несли домой и варили в огромной кастрюле с солёной водой. У нас было большое блюдо. Сварим краба, выложим на него, втроём усаживались вокруг и ели, пока не наедались до отвала».

Наконец, словно замыкая круг, судьба вновь привела Татьяну Степановну в Новосибирск – город, где всё начиналось. В сердце Сибири, вдали от суровых ветров Сахалина, влажных туманов Владивостока и величественной истории Ленинграда она обрела свой окончательный причал. Более четырёх десятилетий она отдала медицине, пройдя путь от студентки мединститута до уважаемого врача с колоссальным стажем. Её жизнь – это летопись не только личных испытаний и радостей, но и целой эпохи: от послевоенного дефицита до перестроечных перемен, от очередей за хлебом по талонам до роскошного изобилия сахалинских морей.